Лукиан

  Знаменитый софист и сатирик, Лукиан происходил из города Самосаты, расположенного на Евфрате в Коммагене. Время его жизни определяется приблизительно как 120 — после 180 г. н.э. Получив хорошее образование в Афинах, Лукиан много путешествовал по миру (Греция, Италия, Галлия). Одно время Лукиан служил секретарем в канцелярии римского наместника в Египте. Под именем Лукиана до нас дошло ок. 70 произведений, среди которых есть и подложные. В своих произведениях, написанных в рамках идеологии и выразительных средств второй софистики, Лукиан обсуждает — часто в сатирическом духе — многие мифологические, исторические, политические, философские и моральные вопросы, актуальные для его времени. Многие сочинения написаны в форме сократического диалога, в котором перемешаны комедийные и морализаторские мотивы.

  Для истории Северного Причерноморья особый интерес представляет его диалог «Токсарис, или дружба», в котором вымышленные персонажи — грек и скиф — рассуждают о понятии дружбы в представлении греков и скифов. Примеры верной дружбы, приводимые скифом, расцвечены скифско-боспорскими «реалиями», многие из которых, несомненно, вьщуманы автором и сближают его повествование с греческим романом. Тем не менее историки видят во многих именах и подробностях скифского быта детали, которые были почерпнуты Лукианом из неизвестных нам литературных источников, в частности, из так называемого «романа о Каллигоне» первых веков н.э., дошедшего в папирусных фрагментах.

  Издания: Luciani Samosatensis opera / Ex rec. С. Jacobitz. Bd. 1-3. Lipsiae, 1867-1872 (репринт: Hildesheim 1966); Luciani Opera / Ed. N. №1ёп. 1-2. Lipsiae, 1906-1923; Lucian / Ed. by A.M. Harmon, K. Kilburn and M.D. MacLeod. Vol. I-VIII. Harvard, 1913-1967; Lucian / Ed. by M.D. MacLeod. 4 vols. Oxford, 1972-1987.

  Переводы: Лукиан. Собрание сочинений в двух томах / Под ред. Б.Л. Богаевского. Т. 1-2. М.; Д., 1935; Лукиан из Самосаты. Избранное. М., 1962; Лукиан. Избранное. Перевод с греческого. Проза и поэзия. М., 1996.

  Литература: Богаевский 1915. С. VIII-XLIV; Лосев 1979. С. 191-280; Нахов 1991. С. 5-22; Ростовцев 1925. С. 106-107; Allington 1927; Bompaire 1958; Householder 1941; Jones 1986; Schmeja 1972; Schwartz 1965.

  1. Анахарсис1 не первый прибыл из Скифии в Афины, руководимый желанием познакомиться с эллинской образованностью: раньше его прибыл Токсарис2, муж мудрый, отличавшийся любовью к прекрасному и стремлением к благороднейшим знаниям, но происходивший не из царского рода и не из «колпаконосцев»3, а из толпы простых скифов, каковы у них так называемые «восьминогие», т.е. владельцы пары быков и одной повозки. Этот Токсарис даже не возвратился в Скифию, а умер в Афинах и немного спустя даже был признан героем; афиняне приносят ему жертвы как иноземному Врачу4: это имя получил он, будучи признан героем. Быть может, не лишним будет объяснить причину этого наименования, а также включения в число героев и признания его за одного из Асклепиадов5, чтобы вы узнали, что не одним скифам свойственно превращать людей в бессмертных и посылать к Замолксису6, но что и афинянам можно обоготворять скифов в Элладе…

  3. Вспомнил я о нем вот почему. Токсарис был еще жив, когда Анахарсис, только что высадившись, шел в Афины из Пирея; как иностранец и варвар, он испытывал еще сильное смущение, ничего не зная, пугаясь малейшего шума и не зная, что с собой делать; он не понимал, что все видевшие его смеются над его убранством, не находил никого, кто бы знал его язык, и вообще уже раскаивался в своем путешествии и решил, только взглянув на Афины, немедленно отправиться назад, сесть на корабль и ехать обратно в Боспор7, откуда для него уже не далек был путь домой в Скифию. При таком настроении Анахарсиса встречается с ним, по истине как добрый гений, Токсарис уже в Керамике8. Сначала его внимание привлекла одежда его родины, а затем ему уже нетрудно было узнать и самого Анахарсиса, происходившего из знатнейшего рода, одного из первых в Скифии. А Анахарсису откуда можно было бы признать в нем земляка, когда он был одет по-эллински, с выбритой бородой9, без пояса и без оружия, уже владея языком, и вообще казался одним из туземных жителей Аттики? Так преобразило его время.

  4. Но Токсарис, обратившись к нему по-скифски, спросил: «Не ты ли Анахарсис, сын Давкета10?» Анахарсис прослезился от радости, что встретил [человека], говорящего на его языке и притом знавшего, кто он был в Скифии, и спросил: «А ты, друг, откуда знаешь нас?» — «Да ведь и сам я, — отвечал Токсарис, — происхожу оттуда, из вашей земли, а имя мое — Токсарис, но я не [настолько] знатного рода, чтобы мог быть тебе известен». — «Неужели ты, — сказал [Анахарсис], тот самый Токсарис, о котором я слышал, что некто Токсарис из любви к Элладе покинул в Скифии жену и маленьких детей, уехал в Афины и живет там, уважаемый лучшими [людьми]?» — «Да, — сказал [Токсарис], — я тот самый, если обо мне еще говорят у вас». — «Итак, — сказал Анахарсис, — знай, что я сделался твоим учеником и соревнователем овладевшей тобою страсти — видеть Элладу… Но ради Меча11 и Замолксиса, наших отеческих богов, возьми меня, Токсарис, будь моим руководителем и покажи все лучшее в Афинах…».

(Перевод В.В. Латышева из: ВДИ. 1948. 1. С. 428-429)

ТОКСАРИС, ИЛИ ДРУЖБА

12

  1. Мнесипп. Что говоришь ты, Токсарис? Вы, скифы, приносите жертвы Оресту и Пиладу13 и считаете их богами?

  Токсарис. Приносим, Мнесипп, приносим, но вовсе не считаем их богами, а [просто] хорошими людьми.

  Мн. [Значит], у вас есть обычай и хорошим людям после их смерти приносить жертвы, как богам?

  Токе. Не только [это], но мы даже чтим их праздниками и торжественными собраниями.

  Мн. Чего же вы ищете от них? Ведь, конечно, вы приносите им жертвы не ради [снискания] их благосклонности, раз они мертвы?

  Токе. Быть может, не худо [было бы], если бы и покойники были к нам благосклонны. Но мы полагаем, что и для живых полезнее будет, если мы будем помнить о лучших людях, и [потому] чтим умерших: мы думаем, что в таком случае многие захотят у нас сравняться с ними.

  2. Мн. Этот взгляд совершенно правилен. Но за что же именно вы приравняли к богам Ореста и Пилада, тем более, что для вас они пришельцы и, что всего важнее, [даже] враги? Ведь когда тогдашние скифы после крушения корабля схватили их и отвели для принесения в жертву Артемиде, они, напав на тюремщиков и одолев стражу, убили царя, захватили жрицу и, похитив даже самую статую Артемиды, отплыли назад, насмеявшись над скифской общиной; если вы за это почитаете их, то, пожалуй, многих заставите подражать им. Обратитесь теперь сами к древнему времени и рассудите, хорошо ли будет для вас, если в Скифию придет много Орестов и Пиладов. Мне кажется, что таким образом вы сами очень скоро можете сделаться нечестивцами и безбожниками, если и остальные боги таким же способом удалятся из вашей страны. Затем, вероятно, вместо всех богов вы обоготворите людей, являющихся с тем, чтобы их вывезти, и святотатцев будете чтить жертвами, как богов.

  3. Если же вы не за это чтите Ореста и Пилада, то скажи же, Токсарис, какое другое добро сделали они вам, за которое вы, прежде не считавшие их богами, теперь, напротив, принесением жертв признали богами и приводите жертвенных животных к тем, которые тогда сами чуть не были принесены в жертву? Ведь это может показаться смешным и противным древним обычаям.

  Токе. Даже и те [деяния] этих мужей, которые ты привел, Мнесипп, заслуживают похвалы. В самом деле, они вдвоем решились на такое смелое предприятие и, удалившись на такое расстояние от своей [страны], приплыли в Понт, который тогда был еще не известен эллинам, кроме тех, которые на [корабле] Арго совершили поход в Колхиду14; они не были поражены страшными рассказами о нем, не испугались его прозвания — он назывался «негостеприимным»15, вероятно, потому, что кругом жили дикие племена — и, будучи захвачены, оказались столь мужественными и не удовольствовались своим спасением, но сначала отомстили царю за оскорбление и захватили Артемиду, а затем уже поплыли назад. Разве все это не заслуживает удивления и божеских почестей у всех, кто только прославляет доблесть? Однако мы не эти подвиги Ореста и Пилада имеем в виду, почитая их как героев.

  4. Мн. Так скажи же, пожалуйста, какой другой славный и божественный подвиг совершили они? Что касается плавания и путешествия, то я мог бы указать тебе многих торговых людей, имеющих больше права на божеские почести, чем они, и, главным образом, финикиян, которые ездят не только в Понт или до Меотиды и Боспора16, но плавают по всем местам эллинского и варварского моря. Ведь они ежегодно поздней осенью возвращаются домой, обрыскав, так сказать, все берега и все побережья. Считай же их богами на том же основании, несмотря на то, что большая часть их — торгаши и, при случае, продавцы соленой рыбы17.

  Токе. Выслушай же, чудак, и посмотри, насколько мы, варвары, умнее судим о хороших людях: [у вас] в Аргосе и Микенах нельзя увидеть даже славной гробницы Ореста и Пилада, а у нас построен даже храм им обоим вместе, как это и следовало, потому что они были товарищи; [у нас] приносятся им жертвы и воздаются все прочие почести. [А то обстоятельство], что они были чужеземцы, а не скифы, нисколько не мешает им считаться славными; ведь мы не исследуем, откуда происходят доблестные люди, и не завидуем, если они сделали добро, не будучи [нашими] друзьями; воздавая хвалу их деяниям, мы считаем их своими по делам. А всего более поразило нас и считается достохвальным в этих мужах именно то, что, по нашему мнению, они были самыми лучшими в мире друзьями и как бы установили прочим [людям] законы о том, как следует делить с друзьями всякую судьбу и пользоваться почетом со стороны лучших из скифов.

  6. Наши предки записали на медной доске все, что они совершили вместе или один ради другого, поставили ее в храме Ореста и установили закон, чтобы эта доска была первым предметом изучения для их детей и чтобы они выучивали на память написанное на ней18. Таким образом, каждый из них скорее мог бы забыть имя своего отца, чем не знать деяний Ореста и Пилада. Кроме того, в ограде храма можно видеть нарисованные древними картины, изображающие то же самое, что написано на доске: как Орест плывет со своим другом; как затем, когда его корабль разбился о скалы, он схвачен и приготовлен к жертвоприношению, и как Ифигения приступает уже к священнодействию; напротив, на другой стене, нарисовано, как [Орест], освободившись уже от оков, убивает Тоанта и многих других скифов и, наконец, как они отплывают с Ифигенией и богиней; скифы тщетно хватаются за находящийся уже в движении корабль, цепляются за руль и пытаются взобраться [на палубу]; но после напрасных усилий одни из них израненные, другие из боязни ран вплавь направляются к земле. Здесь-то именно лучше всего можно видеть, какую великую любовь обнаружили они друг к другу при столкновении со скифами: живописец изобразил, что ни тот, ни другой не обращает внимание на врагов, нападающих на него самого, а отражает устремляющегося на друга, старается подставить себя под стрелы впереди его и пренебрегает опасностью умереть, лишь бы спасти друга и собственным телом принять предназначаемые другу удары.

Читать:  Аммиан Марцеллин

  7. …Итак, знай, что скифы не признают ничего выше дружбы, что скиф ничем так не гордится, как участием в трудах и опасностях друга, а равно и нет у нас большего позора, как показаться изменником в дружбе. Поэтому-то мы и чтим Ореста и Пилада, оказавшихся лучшими [в том, что] у скифов [считается] благом, и отличившихся дружбой, [т.е.] тем, что мы ставим выше всего; за это мы дали им название Кораков19, что в переводе на ваш язык приблизительно значит «божества-покровители дружбы».

  8. Мн. Следовательно, Токсарис, скифы были не только искусными стрелками и превосходили других в военном деле, но, кроме того, отличаются наибольшим умением говорить убедительно: по крайней мере, и мне, до сих пор думавшему иначе, самому теперь кажется, что вы вполне справедливо воздаете Оресту и Пиладу божеские почести. Не знал я также, друг мой, что ты прекрасный художник: ты очень живо изобразил нам находящиеся в храме Ореста картины, борьбу и раны, полученные одним ради другого. Я только никогда не думал, что у скифов так высоко ценится дружба, потому что на основании как остальных слухов о них, так и того, что они поедают своих умерших родителей20, я предполагал, что они, как люди негостеприимные и дикие, постоянно пребывают во вражде, гневе и распрях, а дружба у них не бывает даже между самыми близкими людьми21.

  9. Токе. Я не стану спорить теперь с тобой о том, превосходим ли мы эллинов справедливостью и почтением к родителям; но что скифские друзья гораздо вернее эллинских и что дружба имеет больше почета у нас, чем у вас, — это легко доказать… Насколько мы уступаем [вам] в рассуждениях о дружбе, настолько превосходим в требуемых ею обязанностях.

  10. Поэтому, если [тебе] угодно, сделаем теперь таким образом: древних друзей, каких нам или вам можно было бы указать в старые [времена], оставим в покое, так как в этом отношении вы, пожалуй, одержите верх, выставив многих достойных доверия свидетелей в лице поэтов… а выберем на удачу по нескольку человек из наших современников, расскажем их деяния, я — скифские, а ты — эллинские, и кто из нас одержит в этом верх и укажет лучших друзей, тот и сам будет победителем и свою [страну] провозгласит [победительницей] по окончании прекраснейшего и почетнейшего состязания; я, кажется, гораздо охотнее согласился бы потерпеть поражение на поединке и дать на отсечение правую руку (что служит у скифов наказанием22), чем быть признанным относительно дружбы ниже другого, а тем более эллина, будучи сам скифом.

  (§ 11-34. Собеседники решают, чтобы каждый рассказал по пяти подвигов дружбы. Первым рассказывает Мнесипп подвиги эллинов)

  35. Токсарис. …Итак, я начну сейчас же, нисколько не заботясь подобно тебе об изяществе выражений: это не в обычае скифов, особенно когда дела говорят громче речей…

  36. Я расскажу тебе о многих убийствах, войнах и [случаях] смерти за друзей, чтобы ты знал, как ничтожны ваши подвиги в сравнении со скифскими… У нас ведутся постоянные войны, мы или сами нападаем на других, или выдерживаем нападение, или вступаем в схватки из-за пастбищ и добычи; а тут-то именно и нужны хорошие друзья. Поэтому мы и заключаем самую крепкую дружбу, считая ее единственным непобедимым и несокрушимым оружием.

  37. Сначала я хочу рассказать тебе, каким образом мы приобретаем себе друзей: не на пирушках, как вы, и не потому, что [известное лицо является] нашим ровесником или соседом; но, увидев какого-нибудь человека хорошего и способного на великие [подвиги], мы все устремляемся к нему, и то, что вы [делаете] при браках, мы делаем при приобретении друзей: усердно сватаемся за него и во всем действуем вместе, чтобы не ошибиться в дружбе или не показаться неспособным к ней. И когда какой-нибудь избранник сделается уже другом, тогда [заключается] договор с великой клятвой о том, что они и жить будут вместе, и в случае надобности умрут один за другого. И мы [действительно] так и поступаем23; с того времени, как мы, надрезав пальцы, накаплем крови в чашу и, омочив в ней концы мечей, отведаем [этой крови], взявшись вместе [за чашу], ничто уже не может разлучить нас. В союзы дозволяется вступать самое большее трем [лицам], потому что, кто имеет много друзей, тот кажется нам похожим на публичных блудниц, и мы думаем, что дружба такого [человека], разделенная между многими, уже не может быть столь прочной.

  38. Я начну с недавних [подвигов] Дандамиса24. Именно Дандамис, когда друг его Амизок в схватке с савроматами25 был уведен в плен… впрочем, сначала я поклянусь тебе нашей клятвой, так как я условился об этом вначале. Итак, клянусь Ветром26 и Мечом, что не скажу тебе, Мнесипп, ничего ложного о скифских друзьях.

  Мн. В твоей клятве я не очень нуждался; впрочем, ты хорошо сделал, что не поклялся ни одним из богов.

  Токе. Что ты говоришь? Разве Ветер и Меч, по-твоему, не боги? Стало быть, ты не знаешь, что для людей нет ничего выше жизни и смерти? Поэтому, когда мы клянемся Ветром и Мечом, то клянемся именно потому, что Ветер есть виновник жизни, а Меч причиняет смерть.

  Мн. Если таковы причины [клятвы], то у вас наберется, пожалуй, немало и других таких богов, как Меч, например, стрела, копье, цикута, петля и т.п.; ведь этот бог — смерть — многообразен и представляет бесчисленное множество путей, ведущих к нему.

  Токе. Видишь, к каким судейским уловкам при твоем искусстве спорить прибегаешь ты, перебивая и искажая мои слова; а [ведь] я хранил молчание во время твоей речи.

  Мн. Я больше не сделаю этого, Токсарис: ты вполне основательно упрекнул меня; поэтому продолжай спокойно говорить, как будто бы меня и не было при [твоих] речах, — так я буду молчать.

  39. Токе. Шел четвертый день дружбы Дандамиса и Амизока с тех пор, как они выпили крови один другого. [Вдруг] напали на нашу землю савроматы [в числе] десяти тысяч всадников, а пеших, говорят, явилось втрое больше этого, а так как их нападение было непредвиденно, то они всех обращают в бегство, многих храбрецов убивают, других уводят живыми, кроме тех, кому удалось спастись вплавь на другую сторону реки, где у нас была половина войска и часть телег; так стояли мы тогда, не знаю, вследствие какого плана наших вождей, на обоих берегах Танаиса. И вот сейчас же стали они угонять добычу, хватать пленных, грабить палатки, захватывать телеги, большая часть которых попала в их руки вместе с людьми, стали на наших глазах позорить наших наложниц и жен, а мы горевали [при виде этих] бедствий.

  40. Когда повели Амизока, также попавшего в плен, то он, будучи крепко связан, стал громко звать по имени своего друга, напоминая ему о крови и чаше. Услышав это, Дандамис немедленно на глазах всех переплывает к неприятелям; савроматы с поднятыми дротиками бросились, чтобы пронзить его; но он закричал: «зирин», а кто произнесет это слово, того они не убивают, но принимают как пришедшего для выкупа. И вот, будучи приведен к их начальнику, он стал просить выдачи друга, а тот требовал выкупа [и сказал], что не отпустит [Амизока], если не получит за него большого [выкупа]. Дандамис ответил ему: «Все, что у меня было, разграблено вами; но если я, обобранный донага, могу уплатить что-либо, то я готов вам подчиниться; приказывай, что хочешь; а если желаешь, возьми меня вместо него и делай со мной, что тебе угодно». Савромат ответил ему: «Нет нужды удерживать всего тебя, тем более, что ты пришел [со словом] «зирин»; поэтому уплати нам часть того, что у тебя есть, и уводи [с собой] друга». Дандамис спросил, что же [он] хочет получить, а тот потребовал [его] глаза. Дандамис тотчас же позволил выколоть их; когда они были выколоты, и савроматы [таким образом] получили уже выкуп, тогда он взял Амизока и пошел назад, опираясь на него; переплыв вместе реку, они беспрепятственно возвратились к нам.

  41. Это происшествие ободрило всех скифов и они перестали считать себя побежденными, видя, что неприятели не отняли величайшего из наших благ, что у нас оставался еще благородный образ мыслей и верность друзьям. В то же время оно сильно напугало савроматов при мысли о том, с какими людьми придется им сражаться в правильном бою, хотя они тогда и одолели при неожиданном нападении; поэтому с наступлением ночи они, покинув большую часть скота и предав огню телеги, быстро отступили. Однако Амизок не захотел долее оставаться зрячим при слепоте Дандамиса и ослепил самого себя; они оба живут спокойно и со всякими почестями получают пропитание от скифской общины…

  43. Выслушай [теперь] и о другом, не менее достойном [лице], Белитте, родственнике этого Амизока. Когда он увидел, что лев27 стащил с коня его друга Баста (они вместе охотились), уже обхватил его, вцепился в горло и терзает когтями, то он, также соскочив с коня, напал сзади на зверя и старался отвлечь его [от друга], раздражая его против себя, оттаскивая, просовывая пальцы между его зубами и пытаясь, насколько это было возможно, спасти Баста от укусов; наконец, лев, оставив последнего уже полумертвым, бросился на Белитта, насел и умертвил его; но он, умирая, успел, по крайней мере, так сильно ударить льва мечом в грудь, что они умерли все вместе. Мы похоронили их и насыпали два кургана28 [один к другому], один над друзьями, а другой, напротив [первого], над львом.

  44. В-третьих, я расскажу тебе, Мнесипп, о дружбе Макента, Лонхата и Арсакома. Этот Арсаком влюбился в Мазею, дочь боспорского царя Левканора29, будучи отправлен к нему послом по поводу дани, которую постоянно платили нам боспорцы30, а тогда просрочили почти на три месяца. Увидев за обедом Мазею, высокую и красивую девушку, он полюбил ее и начал грустить. Поручение относительно дани было уже исполнено, царь дал ему ответ и уже устроил для него прощальный пир; а в Боспоре есть обычай, чтобы женихи за обедом сватались за девушек и объявляли, кто они такие и почему просят быть принятыми в брачное свойство. Так и на этом обеде случилось много женихов, царей и царевичей: был Тиграпат, властитель лазов31, Адирмах, правитель земли махлиев32, и многие другие. Каждый из женихов должен объявить, что он приехал свататься, и потом обедать, спокойно возлежа среди остальных; по окончании же обеда он должен потребовать чашу, сделать возлияние на стол и свататься за девушку, осыпая себя [при этом] похвалами, насколько каждый может похвастать или благородством происхождения, или богатством, или могуществом.

Читать:  Павел Оросий

  45. Итак, когда многие сделали по этому обычаю возлияние, попросили [руки девицы] и перечислили свои царства и богатства, тогда Арсаком после всех потребовал чашу, но не сделал возлияния, — потому что у нас не в обычае выливать вино, а напротив, это считается кощунством, — выпил ее залпом и сказал: «Царь, отдай мне в замужество свою дочь Мазею, потому что я далеко превосхожу этих и богатством и владениями». Левканор, зная, что Арсаком беден и [происходит] из простых скифов, удивился и спросил его: «А сколько у тебя, Арсаком, стад или телег? Ведь в этом заключается ваше богатство». «У меня нет ни телег, ни стад, — ответил [Арсаком], — но есть два верных и добрых друга, каких нет ни у кого из скифов». Тут подняли его на смех за эти [слова] и с презрением решили, что он пьян. Адирмах, получивший предпочтение перед прочими [соискателями], на другое утро должен был отвезти свою невесту в страну меотов к махлиям33.

  46. Между тем Арсаком, возвратившись домой, рассказал своим друзьям, как он был опозорен царем и осмеян на пиру за то, что показался бедняком. «А ведь я, — сказал он, — объяснил [ему], каким великим богатством обладаю, именно вами, Лонхат и Макент, и вашей дружбой, которая гораздо лучше и прочнее могущества боспорцев. Но когда я доказал ему это, он издевался и смеялся над нами, а невесту отдал увезти Адирмаху махлию, потому что у него, как говорили, есть десять золотых чаш, восемьдесят четырехместных колесниц, множество овец и быков. Таким образом, он предпочел хорошим людям стада животных, бесполезные кубки и тяжелые колесницы. Я вдвойне опечален, друзья мои, — и потому, что люблю Мазею, и потому, что обида, [нанесенная] среди стольких людей, глубоко поразила меня; я думаю, что и вы обижены одинаково [со мной], потому что на долю каждого из вас приходится третья часть обиды, если только мы со времени нашего союза живем как один человек и делим как горести, так и радости». «Этого мало, — возразил Лонхат, — каждый из нас оскорблен всецело, если тебе нанесена такая обида».

  47. «Итак, — сказал Макент, — как же нам поступить в настоящем случае?» «Разделим между собой дело мести, — ответил Лонхат, — я обещаю Арсакому принести голову Левканора, а ты должен возвратить ему невесту». — «Пусть будет так, — сказал тот, — а между тем ты, Арсаком, ввиду того, что после этого нам, вероятно, понадобится войско и придется воевать, останься здесь, собирай и заготовляй оружие, коней и военную силу в возможно большем количестве. Тебе очень легко будет набрать много [войска], так как ты и [сам муж] доблестный, да и у нас немало родственников, а в особенности, если ты сядешь на воловью шкуру». Так решили они, и Лонхат сейчас же, как был, отправился к Боспору, а Макент — к махлиям, оба верхом; Арсаком же, оставшись дома, стал подговаривать сверстников, вооружать войско, [составляемое] из родственников, а наконец, сел и на шкуру.

  48. Обычай [садиться] на шкуру34 заключается у нас в следующем: если кто-нибудь, потерпев от другого обиду, захочет отмстить за нее, но увидит, что он сам по себе недостаточно силен [для этого], то он приносит в жертву быка, разрезывает на куски его мясо и варит их, а сам, разостлав на земле шкуру, садится на нее, заложив руки назад, подобно тем, кто связан по локтям. Это считается у нас самой сильной мольбой. Родственники [сидящего] и вообще все желающие подходят, берут каждый по части лежащего тут бычьего мяса и, став правой ногой на шкуру, обещают, сообразно со своими средствами, один — доставить бесплатно пять всадников на своих харчах, другой — десять, третий — еще больше, иной — тяжеловооруженных или пеших, сколько может, а самый бедный — только самого себя. Таким образом, иногда у шкуры собирается большая толпа, и такое войско держится очень крепко и для врагов непобедимо, как связанное клятвой, ибо вступление на шкуру равносильно клятве. Так поступил и Арсаком; у него собралось около пяти тысяч всадников, а тяжеловооруженных и пеших вместе двадцать тысяч.

  49. [Между тем] Лонхат, [никому] не известный, прибыл в Боспор, явился к царю, занятому каким-то государственным делом, и объявил, что пришел от скифской общины, а [кроме того] имеет и личное важное дело. Получив от [царя] разрешение говорить, он сказал: «Скифы просят о том, что всякому известно и ежедневно [повторяется, именно], чтобы ваши пастухи не переходили на равнину, а пасли стада в пределах каменистой местности; относительно разбойников, которых вы обвиняете в том, что они делают набеги на вашу страну, [скифы] отвечают, что они не высылаются по общему решению, но каждый из них занимается грабежом на свой страх ради прибыли: если кто-нибудь из них попадется, то ты сам властен наказать его. Вот, что поручили мне скифы.

  50. А [от себя] я сообщу тебе, что против вас готовится сильное нападение со стороны Арсакома, сына Марианта, который недавно был у тебя в качестве посла и теперь, как кажется, негодует на тебя за то, что не получил от тебя [руки] дочери, которой просил; вот уже седьмой день, как он сидит на шкуре и у него собралось немало войска». «Я и сам слышал, — ответил Левканор, — что собирается войско при помощи шкуры, но не знал, что оно составляется против нас и что ведет его Арсаком». — «Да, — продолжал Лонхат, — оно готовится против тебя, но Арсаком мне враг и досадует на меня за то, что наши старейшины предпочитают меня ему и что я во всех отношениях кажусь лучше его. Итак, если ты обещаешь мне другую свою дочь, Баркетиду, — ведь я ничем не окажусь недостойным вас, — то я вскоре принесу тебе его голову». «Обещаю», — сказал царь, чрезвычайно испугавшийся, потому что узнал причину арсакомова гнева, да и вообще всегда побаивался скифов. «Поклянись же, — сказал [тогда] Лонхат, — что ты исполнишь условие и не откажешься от него!» Когда тот после этого поднял [руку] к небу и хотел дать клятву, Лонхат возразил: «Не здесь, чтобы кто-нибудь из зрителей не догадался, в чем мы даем клятву; войдем в этот храм Ареса35, запрем двери и произнесем клятву так, чтобы никто не услышал нас; ведь если Арсаком узнает что-нибудь об этом, то он, чего доброго, убьет меня раньше войны, уже имея вокруг себя немалый отряд». — «Войдем, — сказал царь, — а вы станьте как можно дальше и пусть никто не входит в храм, кого я не позову». Когда они вошли туда, а телохранители отошли в сторону, [тогда Лонхат], обнажив меч, а другой рукой зажав рот [царю], чтобы он не [мог] крикнуть, ударил его в грудь, а затем, отрубив его голову и держа ее под плащом, пошел из храма, как бы продолжая разговор с царем и крича ему, что скоро возвратится, как будто бы тот за чем-то послал его. Придя таким образом к тому месту, где оставил на привязи коня, он вскочил на него и заскакал в Скифию. Погони за ним не было, потому что боспорцы долгое время не знали о случившемся, а когда узнали, то подняли спор из-за престола.

  51. Таким образом Лонхат исполнил [данное] Арсакому обещание, принеся ему голову Левканора. А Макент, услышав на пути о случившемся в Боспоре, прибыл к махлиям и, первым сообщив им известие об убиении царя, сказал: «Адирмах, государство призывает тебя, как царского зятя, занять престол; итак, ты отправляйся вперед и возьми в руки власть, явившись среди их неурядиц, а девица пусть следует за тобой на колеснице; таким образом, ты легче привлечешь на свою сторону большинство боспорцев, когда они увидят дочь Левканора. Я родом алан36 и прихожусь ей родственником с материнской стороны, потому что Левканор взял замуж Мастиру из нашего рода. И вот теперь я прибыл к тебе от братьев Мастиры, живущих в Алании, с советом как можно скорее отправиться в Боспор и не допустить, чтобы власть перешла к незаконнорожденному брату Левканора Эвбиоту37, который к скифам постоянно питает сочувствие, а к аланам — вражду». Так говорил Макент, по одежде и по языку похожий на алана38, потому что и то и другое у аланов одинаково со скифами, только аланы не носят таких длинных волос, как скифы. Но Макент и в этом уподобился им, подстригши волосы настолько, насколько они у алана должны быть короче, чем у скифа; поэтому-то и поверили, что он — родственник Мастиры и Мазей.

  52. «И теперь, Адирмах, — продолжал он, — я готов или ехать вместе с тобой на Боспор, если тебе угодно, или остаться здесь, если это нужно, и сопровождать молодую девушку». — «Я именно это и предпочел бы, — ответил Адирмах, — чтобы ты, как родственник, вез Мазею; ведь если ты вместе с нами отправишься на Боспор, то нас будет только одним всадником больше, а если бы ты повез мою жену, то заменил бы мне многих». Так они и сделали: [Адирмах] уехал, поручив Макенту везти девственную еще Мазею; [Макент] днем вез ее на колеснице, но с наступлением ночи посадил на коня (он устроил так, что за ними следовал еще один всадник), вскочил на него и сам и продолжал путь уже не вдоль Меотиды, но повернул внутрь страны, оставив Митрейские горы вправо, дал в это время девице отдохнуть и на третий день прискакал из [страны] махлиев в Скифию. Конь его по окончании скачки постоял немного и издох.

  53. Вручив Мазею Арсакому, Макент сказал: «Прими и от меня обещанное!» Когда же тот, пораженный этим неожиданным зрелищем, стал изливать свою благодарность, Макент ответил: «Перестань отделять меня от себя: благодарить меня за то, что я сделал, было бы все равно, как если бы моя левая [рука] стала благодарить правую за то, что она лечила ее раненую и нежно заботилась о ней во время ее страданий. Поэтому смешно было бы и с нашей стороны, если бы мы, издавна соединившись и слившись, насколько возможно было, в одно [существо], стали бы еще считать великим [делом], что часть нашего [существа] оказала какую-нибудь услугу всему телу; ведь она, как часть целого, получившего услугу, действовала ради самой себя». Так ответил Макент Арсакому на выражение его благодарности.

Читать:  Дексипп

  54. Адирмах, услышав об обмане, не явился уже на Боспор, потому что там уже царствовал Эвбиот, призванный от савроматов, у которых он жил, — а возвратился в свою страну, собрал большое войско и через горы вторгнулся в Скифию. Немного спустя напал и Эвбиот, ведя с собой поголовное ополчение эллинов и приглашенных на помощь аланов и савроматов в [количестве] двадцати тысяч. Когда Эвбиот и Адирмах соединили свои войска, то всего оказалось девяносто тысяч, в том числе одна треть конных стрелков. А мы (я тоже участвовал в этом походе, обещав тогда на шкуре сотню своекоштных всадников), собравшись в числе немногим меньше тридцати тысяч вместе со всадниками, под предводительством Арсакома выжидали нападения. Заметив их приближение, мы двинулись им навстречу, выслав вперед конницу. После долгого и упорного сражения наши стали поддаваться, фаланга начала расстраиваться и, наконец, все скифское войско было разрезано на две части, из которых одна обратила тыл, но так, что поражение не было явным и ее бегство казалось отступлением; да и аланы не осмелились далеко преследовать; другую часть, меньшую, аланы и махлии окружили и стали избивать, бросая отовсюду тучи стрел и дротиков, так что наш окруженный отряд оказался в очень бедственном положении и многие стали уже бросать оружие.

  55. В этом отряде оказались и Лонхат, и Макент; они сражались в первых рядах и оба были уже ранены: Лонхат — копьем в бок, а Макент — секирой в голову и дротиком в плечо. Заметив это, Арсаком, находившийся в другом нашем [отряде], счел постыдным уйти, покинув друзей; он пришпорил коня, вскрикнул и понесся с поднятым мечом сквозь неприятелей, так что махлии даже не выдержали стремительного порыва, но расступились и дали ему дорогу. Добравшись до друзей и призвав всех остальных, он бросился на Адирмаха и, ударив мечом около шеи, разрубил его до пояса. Когда он пал, разбежалось все махлийское войско, немного спустя — апанское, а за ними [побежали] и эллины, так что мы вновь одержали победу и прошли бы большое пространство, избивая их, если бы ночь не прекратила дела. На следующий [день] пришли от неприятелей послы с мольбой о заключении с [нами] дружбы, причем боспорцы обещали платить двойную дань, махлии — дать заложников, а аланы взялись за это нападение подчинить нам синдианов39, издавна враждовавших с [нами]. Мы согласились на эти [условия], потому что прежде всех так решили Арсаком и Лонхат, и таким образом был заключен мир, причем они распоряжались всем делом40.

  Вот, Мнесипп, на какие [подвиги] решаются скифы ради своих друзей!

  (§§ 56-60 содержат рассказ Токсариса о благородном поступке его друга Сисинна в Амастрии. Затем Токсарис продолжает).

  61. Я расскажу тебе еще пятый подвиг, совершенный Абавхом, и этим кончу. Этот Абавх однажды пришел в город борисфенитов41 с женой, которую очень любил, и двумя детьми, [из которых] один был мальчик, еще грудной, другая — семилетняя девочка. Вместе с ними путешествовал друг его Гиндан, страдавший от раны, полученной во время пути от напавших на них разбойников: во время борьбы с ними он был поражен в бедро, так что не мог даже стоять от боли. Ночью во время их сна — а им случилось остановиться в верхнем этаже — вспыхнул сильный пожар; все [выходы] были отрезаны, и пламя охватило дом со всех сторон. Проснувшийся в это время Абавх оставил своих плачущих детей, оттолкнул уцепившуюся [за него] жену, приказав ей спасаться самой, и, схватив друга, спустился вниз и успел прорваться [в таком месте], где еще не все было уничтожено огнем: жена его с ребенком на руках бросилась за ним, приказав девочке итти за собой, по, наполовину обгорев, выронила из рук ребенка и едва перескочила через пламя, а вместе с ней и девочка, также насилу спасшаяся от смерти. Когда впоследствии кто-то упрекнул Абавха за то, что он бросил жену и детей, а вынес Гиндана, он ответил: «Детей мне легко снова приобрести, да и неизвестно еще, будут ли они хороши, а другого такого друга, как Гиндан, который много раз доказывал мне свою любовь, я не нашел бы в течение долгого времени».

  (В § 62 Мнесипп, выслушав рассказ Токсариса, предлагает ему свою дружбу.)

  63. Токе. Хорошо. Так и сделаем.

  Мн. Но, Токсарис, нам не надо ни крови, ни меча для закрепления нашей дружбы: настоящее слово и одинаковость стремлений гораздо надежнее той чаши, которую вы пьете, ибо подобные [связи], по моему мнению, основываются не на принуждении, а на доброй воле.

  Токе. Я одобряю это. Итак, будем друзьями и кунаками, ты для меня здесь в Элладе, а я для тебя, если ты когда-нибудь приедешь в Скифию.

  Мн. Будь уверен, что я не задумаюсь заехать еще дальше, если буду надеяться встретить таких друзей, каким ты, Токсарис, показался нам из твоих слов.

(Перевод П.И. Прозорова из: ВДИ. 1948. 1. С. 431-440)

1 Легендарный скифский мудрец Анахарсис, приехавший во времена Солона в Грецию и прославившийся там своей мудростью, описан уже у Геродота (IV, 76-77).

2 Это имя использовано Лукианом для обозначения скифа также в публикуемом ниже диалоге «Токсарис, или дружба». Ни один античный автор не упоминает его, кроме Лукиана. Само имя связано с греческими обозначениями лука (τóξον) и лучника (τοξóτης), что выдает вымышленный характер «скифского» имени (лук со стрелами были известны как атрибут скифского вооружения).

3 Так могли обозначаться служители Великой матери Кибелы, носившие высокий колпак. Возможно, здесь имеется в виду сословие скифских жрецов энареев, описанное Геродотом (IV).

4 Наряду с Аполлоном-Врачом, культ которого был широко распространен в древней Греции.

5 Т.е. потомков легендарного врача Асклепия.

6 Замолксису, которому поклонялись геты, каждые пять лет приносили в жертву «вестника», который должен был сообщить ему об их просьбах (подробнее см. у Геродота — IV, 94-96).

7 Имеется в виду Боспор Киммерийский (совр. Керченский пролив), на берегах которого располагалось Боспорское царство.

8 Керамиком называли один из афинских кварталов.

9 На самом деле, выбритая борода была больше признаком римлян, а не греков. Лукиан явно модернизирует древнеафинскую жизнь.

10 Скифский царь с таким именем из других источников неизвестен. Геродот называет отцом Анахарсиса некоего Гнура, сына Лика, правнука Спаргапита (Her. IV, 76).

11 О почитании скифами меча см.: Her. IV, 62.

12 В диалоге участвуют некий грек Мнесипп и скиф Токсарис. Лукиан уже использовал имя Токсарис в сочинении «Скиф, или гость».

13 Орест, сын Агамемнона, и его друг Пилад приплыли в Таврику, где нашли сестру Ореста Ифигению, и с ней бежали в Грецию. Ниже в уста скифа Токсариса вложен рассказ об этом событии, который довольно точно повторяет сюжетную канву «Ифигении в Тавриде» Еврипида (см. выше). Любопытно, что очень похожую историю, в которой скиф из Таврики повествует о дружбе Ореста и Пилада и о памяти о них среди скифов, рассказывает Овидий в Epist. Ill, 2, 39-100 (см. текст, перевод и комментарий: Подосинов 1985. С. 77-79; 127-128; 216-219).

14 Имеется в виду поход аргонавтов под руководством Ясона в Колхиду за золотым руном.

15 Речь идет о первоначальном названии Черного моря как «Понт Аксинский» («Негостеприимный»), ср. выше в «Ифигении в Тавриде» Еврипида (238).

16 Возможно, это высказывание следует рассматривать как свидетельство существования финикийско-боспорских торговых связей.

17 Соленая рыба была для Боспора одним из важнейших предметов экспорта.

18 Скифы, умеющие писать и читать, — несомненная выдумка Лукиана.

19 Из других источников это название неизвестно.

20 О поедании своих родителей, сваренных вместе с мясом животных, рассказывает Геродот, приписывая этот обычай исседонам и массагетам (I, 216; IV, 26). Эти племена тоже часто считались скифскими, и в другом своем сочинении «О печали по умершим» (21) Лукиан прямо говорит, что «эллин сжигает своих покойников, … а скиф съедает их».

21 Здесь Лукиан замечательно характеризует широко распространенную в античности отрицательную оценку скифских нравов; при этом все последующее повествование — это противопоставление ей идеализирующей картины скифского варварства, которая после Эфора стала равноправной оценкой скифского мира (см.: ДР. С. 38-39).

22 Этот скифский обычай из других источников неизвестен.

23 Про этот обряд у скифов писал еще Геродот (см. выше Her. IV, 70).

24 Это и все последующие имена скифов и представителей других племен, а также членов царской семьи боспорскош правителя, в других источниках не встречаются и, скорее всего, являются вымышленными.

25 Савроматы для времени жизни Лукиана были уже анахронизмом, для времени же жизни Токсариса (эпоха Солона — VI в. до н.э.) вполне историчны. Далее такие анахронизмы будут встречаться неоднократно, показывая романическую сущность описания Лукиана.

26 Почитание ветра было распространено среди фракийских племен (см. схолии к Apoll. Rhod. Arg. I, 826).

27 Трудно представить себе льва в степях Украины.

28 Из архелогических раскопок известно, что знатных скифов погребали под насыпанными над гробницами курганами.

29 Имена боспорского царя Левканора, равно как и упомянутые в этом рассказе имена его жены Мастиры, дочерей Мазей и Баркетиды, а также его брата Эвбиота из других источников (в том числе нумизматических и эпиграфических) неизвестны и представляют собой продукт творчества Лукиана, хотя имя Левканора неоднократно сближали с именем боспорского царя Левкона.

30 Это редкое историческое свидетельство об уплате дани Боспорским царством скифам, что представляется возможным, хотя и не подтверждается другими источниками.

31 Лазы — народ, живший на северо-восточном побережье Черного моря в Колхиде. Их упоминание является анахронизмом, так как лазы появляются в Колхиде не раньше I в. до н.э.

32 Махлиев, иначе не известных, следует, возможно, отождествить с махелонами, упомянутыми Аррианом (РРЕ, 15) рядом с лазами. М.И. Ростовцев (1925. С. 108) отождествлял махлиев с меотами.

33 Страна меотов должна была располагаться гораздо севернее и западнее территории махлиев-махе лонов.

34 Этот обычай из других источников неизвестен. Возможно, информацию о нем Лукиан извлек из какого-то этнографического описания Скифии.

35 Свидетельств существования в Паитикапее святилища Ареса нет, поэтому данное известие следует считать вымышленным.

36 Упоминание здесь аланов, которые встречаются в античных источниках лишь с I в. н.э. (см.: Алемань 2003. С. 26; 141-145), сразу переносит действие из далекого прошлого в современный Лукиану мир.

37 Боспорский царь Эвбиот, живший до своего воцарения у савроматов, фигурирует также в папирусном «романе о Каллигоне».

38 Многие античные авторы определяют аланов как скифов, сарматов и массагетов (подробнее см.: Алемань 2003. С. 27).

39 По-видимому, речь идет о синдах, живших на востоке Таманского полуострова. Сведения о вражде синдов со скифами и аланской помощи в их подчинении скифам не согласуются с тем, что мы знаем об истории Синдики.

40 По мнению Алеманя (Алемань 2003. С. 144—145), «совпадение костюма и языка аланов и скифов, за исключением более длинных волос последних, дружественные отношения между аланами и Боспорским царством и описанная военная тактика полностью достоверны».

41 Имеется в виду греч. город Ольвия-Борисфен.

Оцените статью
( Пока оценок нет )
История России